Всемирная Культурная Революция. Часть вторая.

Мультикультурализм

Было бы неправильным считать, что средний американец или житель Западной Европы в восторге от навязываемых им ценностей современного либерализма. Атмосфера нетерпимости к любому мнению, которое не соответствует политическому мэйнстриму потому и существует, чтобы подавить и маргинализировать несогласных. В этом плане западная демократия мало чем отличается от любого авторитарного режима, которым они себя противопоставляют. Тем не менее, политикам нужно побеждать на выборах, и на этой войне нет никаких запрещенных приемов. Один из наиболее действенных это замена собственного населения, которое не голосует за либералов, на население, которое это бы делало. В 1965 году в США был принят новый Иммиграционный Акт, который в корне изменил этнический и культурный состав иммигрантов и положил начало эпохе мультикультурализма.

Если до 60-х годов основной поток приезжающих в США происходил из европейских стран, то после принятия данного акта в основном это стали латино-американцы. Как правило малообразованные и низкоквалифицированные, они стали основными получателями социальных пособий, которые также стали множиться как способ контроля электората. Таким образом, более обеспеченные консервативно настроенные граждане стали оплачивать армию зависящих от государства иждивенцев, исправно голосующих за либералов. Несогласные же с подобным порядком вещей немедленно получают ярлык расиста (видимо потому, что некоторые полагают что «иждивенец» это раса).

Да, но ведь США это страна иммигрантов? Не совсем так. Понятие иммигранта сильно изменилось за последние пару сотен лет. Раньше иммигрант не имел никаких гарантий от государства и мог рассчитывать только на собственные силы. В этом плане поселенцы в Сибири были «иммигрантами» не в меньшей степени — люди приезжали на незаселенные земли, которые было необходимо осваивать. Современный иммигрант приезжает на земли, освоенные гораздо лучше тех, откуда он приехал. Впрочем, этот нюанс в современной дискуссии о миграции принято не упоминать.

Поэтому говорить, что США является страной иммигрантов не совсем верно. Это скорее страна поселенцев. И если в страну приезжают люди, расчитывающие только на свои силы, которые строят новые города и осваивают земли, это одно, но если приезжают люди, расчитывающие на государственное обеспечение, то это совсем другое. Так же мигрант прошлого вынужден был интегрироваться и ассимилироваться к местной культуре в сжатые сроки, в силу экономических причин. Мигранты современные от подобной бесчеловечности избавлены. Более того, это местные теперь должны приспосабливаться к нравам и обычаям далеких стран, находящихся на уровне развития в далеком прошлом. Мультикультурализм свелся к тому, что о европейской культуре можно говорить только негативно, а о всех остальных исключительно позитивно.

Толерантность неевропейскими культурами воспринимается как исключительная слабость и сигнал к более решительным действиям. Впрочем, это пожалуй так и есть, и закономерным итогом действительно станет замена населения и культуры, и произойти это может гораздо быстрее, чем многие полагают.

В 2007 году профессор Гарвардского Университета Роберт Патнэм, являвшийся одним из главных идеологов мультикультурализма и диверсификации населения, опубликовал работу по исследованию разницы между людьми, проживающими в многонациональных и монокультурных районах. Выяснилось, что вопреки ожиданиям, проживание в мультикультурной среде имеет множество негативных последствий.

Таким образом, в мультикультурных районах или городах люди начинают вести более изолированный образ жизни, по сути дела переходя в защитный режим, в котором они избегают внешнего мира. К примеру, самый низкий в США уровень доверия людей к другу в Лос-Анджелесе, который является и самым многонациональным городом Америки. В то же время, консервативные штаты, вроде Монтаны и Вайоминга, населены наиболее сплоченными жителями. Однако подобные исследования не оказывают никакого влияния на либеральную политику, проводимую руководствами США и европейских стран. Как бы то ни было, подобными особенностями человеческой психики западный правящий класс пользуется довольно умело. Швеция, когда-то одна из самых благополучных и безопасных стран мира, практически открыла свои границы. На данный момент каждый седьмой житель Швеции родился за пределами Евросоюза, и подобное было достигнуто всего за несколько десятилетий. Страна вышла на третье место по изнасилованиям в мире (после ЮАР и Ботсваны).

Однако западным элитам недостаточно разрушения культуры своих стран. К примеру, Япония постоянно подвергается давлению за свою иммиграционную политику (в 2012 году страна дала убежище только 18 беженцам, в то время как США порядка 76 000). Однако давление не заканчивается официальным уровнем, и различные активисты и «мыслители» пытяются изменить общественное сознание Японии в сторону толерантности и мультикультурализма. Зачем США нужно, чтобы Япония стала мультикультурной страной? У них есть какие-то сложности ведения бизнеса? Япония не поддерживает политические инициативы США? Может быть, Япония находится на очень низком уровне социального и экономического развития, и нужно им принести прогресс и просвещение? А может быть затем же, зачем веган пытается убедить своих друзей в том, что единственно правильный способ жить — это быть веганом?

Декларируемая ценность и равенство различных культур на практике приводит к их размыванию и разрушению. В США уже неприлично желать «счастливого рождества» — нужно желать «счастливых выходных», дабы ненароком кого-то не обидеть. В Швеции епископ-лесбиянка (что само по себе оксюморон) предлагает демонтировать кресты с церквей, чтобы сделать страну более привлекательной для мусульман. Нелегальных иммигрантов больше нельзя называть нелегальными, а нужно «недокументированными». Возможно, через десять лет Германия уже не будет являть собой пример порядка и благополучия, который впечатляет туристов из многих стран мира. Уникальная японская культура уступит место урбанистической массе по образцу Лос-Анджелеса.

По сути дела, люди верящие в мультикультурализм, не признают ценности никаких культур и традиций, что вполне вписывается в либеральное мировоззрение, в котором главной ценностью является автономия индивидуума. Однако индивидуум не может существовать вне организма цивилизации, поэтому «демонтаж большинства» в результате может оказаться демонтажом цивилизации и заменой на другое большинство, которое будет иметь уже совсем другие ценности, и либерализму в них места не найдется. Впрочем, реальность всегда жестоко наказывает тех, кто живет в выдуманном мире.

Голливуд

Говоря о влиянии США на мировую культуру нельзя не упомянуть Голливуд. Возможно это даже один из наиболее эффективных инструментов в распоряжении Америки. Когда-то дети в разных странах росли на различных мультфильмах и кино. Поколения, выросшие в последние десятилетия, смотрели практически одно и то же, вне зависимости от места рождения.

Как и любой другой бизнес, киностудии руководствуются получением прибыли. Поэтому в основном контент создается в расчете на кассовые сборы. Однако, если поэт в России больше, чем поэт, то актер в Голливуде — больше, чем актер. К примеру, если Бен Аффлек будет дискутировать с профессором теологии по поводу религии или с крупным бизнесменом по поводу бизнеса, то для подавляющего большинства аудитории его мнение будет иметь больший вес. Вряд ли Эмма Уотсон могла бы произносить речь с трибуны ООН о феминизме, если бы мир ее не знал по роли в Гарри Поттере.

Поэтому «полиция политкорректности» зорко следит за каждым твитом кинозвезд, за пропорцией национальных и сексуальных меньшинств в фильмах и за каждым поворотом сюжета на предмет политической верности. Впрочем, Голливуд и сам старается бежать впереди паровоза. Сценаристы, режиссеры и актеры делают свою работу не столько из-за денег, которых у многих из них и так уже предостаточно, сколько ради любви публики, и особенно любви элиты.

В 2014 году двое членов жюри киноакадемии, проголосовавших за фильм «12 лет рабства», признались, что фильм они не смотрели, но одобряют и считают важным отдать свой голос именно за него, ввиду его социальной актуальности. Квентин Тарантино решил снять вестерн, основным сюжетом которого является брутальная месть белым рабовладельцам. Похоже, на очереди еще один такой же.

К слову сказать, у зрителя американских фильмов может сложиться впечатление, что чернокожие американцы составляют больше трети населения страны, а уж полицейские и судьи по меньшей мере половину. Однако доля афро-американцев в США всего 12%. Любопытно, что расовые противоречия получили второе дыхание именно во время президентства Обамы, которое, казалось бы, являлось символом, что расизм навсегда остался в прошлом. Впрочем, обострение расовых вопросов не единственное достижение Обамы. Еще одним значимым достижением является поднятие вопросов сексуальной ориентации и идентичности.

Недавний опрос агентства Gallup показал, что американцы полагают, что сексуальные меньшинства составляют в среднем 23% населения. В то время как таковыми себя идентифицируют всего 3.4%. Кстати, среди молодых людей до 29 лет, доля секс-меньшинств существенно выше — 6.9%. Не так давно Джоди Фостер («Молчание Ягнят») в возрасте 54 лет вдруг осознала себя лесбиянкой, развелась с мужем и живет со своей герл-френд. Братья Вачовски, снявшие в свое время «Матрицу», пошли еще дальше — теперь это брат и сестра Вачовски. На экраны вышло несколько фильмов и сериалов, посвященных трансгендерам и однополым отношениям. Кэйтлин Дженнер (ранее известная как Брюс Дженнер) стала национальным героем, и даже «женщиной года» по версии журнала Glamour.

Впрочем, пока еще не все гладко в Голливуде. Клинт Иствуд, один из очень немногих открытых консерваторов в киноиндустрии, осмелился снять фильм «Американский снайпер», чем вызвал бурю протеста среди либеральных коллег по цеху. Сет Роуген сравнил его со снайпером из «Бесславных ублюдков», известный документалист Майкл Мур разразился монологом о том, что снайперы являются трусами, а многочисленная армия интернет бойцов заполонила сеть негативными отзывами и комментариями. Подобные кампании, конечно же, заставят хорошо подумать других актеров, прежде чем участвовать в подобных проектах.

Но для большинства людей Голливуд это не только развлечение, но и источник информации о мире, об истории, о возможностях науки и секретных служб, и даже о нормах поведения. В фильме для семейного просмотра «Мир Юрского Периода» дети обсуждают развод своих родителей, и старший успокаивает своего брата, что сейчас это делают все родители. В фильме «Судья» восьмилетняя девочка по взрослому рассуждает, что это мамы остаются одни, а папы находят новых мам, только помоложе. Похоже, семейные ценности в США больше не приоритет.

У нас же часто недовольны тем, в каком образе предстает Россия и русские в американских фильмах, списывая это на некий злой умысел. Это было бы так, если бы остальные фильмы отличались хоть какой-либо исторической или культурологической точностью. Однако это скорее результат как необразованности авторов, так и необходимости для них создавать видеоряд, который держит зрителя перед экраном.

Дело даже не в том, сколько людей проверяет факты после просмотра фильмов. Я сомневаюсь, что сами создатели в курсе всех этих «мелких» деталей. Переписывание прошлого в согласии с собственным представлением о нем вполне себе универсальная человеческая черта. Кстати, в сериале «Карточный домик» было показано, что борец за права сексменьшиств покончил с собой в российской тюрьме, вдохновленный примером своего коллеги, который также умер в тюрьме после длительной голодовки. То, что в России нет уголовного преследования людей нетрадиционной сексуальной ориентации и тем более подобных случаев, большинство телезрителей никогда не узнает.

Но не стоит переоценивать вклад Голливуда в эрозию моральных и общественных устоев. В конце концов, это «фабрика грез», и его главная задача — развлекать публику. Но в то же время массовый контент является мощным инструментом управления социальной реальностью, и его создателям приходится балансировать между финансовой состоятельностью и попаданием в нужные ноты в политическом хоре. Что в общем-то как везде, с той лишь разницей, что хор этот поет в одной стране, а слушают его по всему миру.

Политкорректность

В течение нескольких десятилетий политическая корректность формирует политический ландшафт всего мира. Когда-то это было что-то вроде невинного кодекса хороших манер, но сегодня превратился в свод постоянно ужесточающихся правил допустимой речи и мышления. Дело в том, что среди людей довольно популярно убеждение, что язык формирует реальность. С этим связано множество суеверий, определенная часть лексики в любые времена считалась или неприличной или табуированной, или даже колдовской. Безусловно, влияние языка на эмоциональную сферу нельзя недооценивать, и табу играют огромную социальную роль. Однако, можно ли посредством языка убрать из мира нежелательные явления?

Известный психолингвист, автор книг «Чистый лист» (The Blank Slate) и «Материя мысли. Язык как окно в человеческую природу.» (The Stuff of Thought. Language as a Window into Human Nature) Стивен Пинкер ввел в оборот термин «беговая дорожка эвфемизмов». Дело в том, что избегая табуированных тем, люди стараются вводить в оборот новые термины, которые впоследствии неминуемо становятся табуированными. Поэтому происходит постоянная ротация эвфемизмов.

К примеру, во всех странах идет постоянная замена слов, обозначающих «туалет» (в русском языке это «туалет», «уборная», «ватерклозет», «нужник», «сортир»). Однако каким словом это место не называй, оно все равно пропитается своим значением. Кстати, слово «сортир» происходит от французкого «sortir» — «выйти». Представляете, каким изысканным словом это было когда-то, и насколько неприличным оно является сейчас?

Подобное может происходить и с названиями национальных меньшинств. К примеру, в США сначала это было слово «nigger» (которым усыпан роман «Приключения Тома Сойера») — термин для чернокожих в 19 веке. Вскоре оно обрело оскорбительные коннотации и стали вводиться следующие термины — «negro», «colored», «black», «people of color», «African-American». В данный момент, по канонам политкорректности, можно использовать только последние два термина. Остальные уже «пообносились» и являются оскорбительными. Хотя в момент введения в оборот были вполне себе политкорректными. Также уже неприличным считается термин «Mexicans». Ну да, они из Мексики, но называть их следует «hispanics».

Однако каким образом названия национальных меньшинств становятся оскорбительными? Видимо, дело в том, что лево-либералы идентифицируют себя с группами, которые, по их мнению, притесняются. К таковым относятся негры, мексиканцы, женщины, инвалиды, люди с избыточным весом, сексуальные и религиозные меньшинства. Постоянно концентрируясь на любом проявлении несправедливости (зачастую, надуманной) в отношении этих групп, и игнорируя любые факты, которые не вписываются в «повествование жертвы», лево-либералы принижают достоинства этих групп и тем самым превращают любой термин в оскорбительный.

Сила, успех, уверенность, рациональность, инициатива — все это жесточайшие враги западного либерала. Феминистки никогда не фокусируются на женщинах, добившихся успеха. Они никогда не будут приводить в пример Маргарет Тэтчер. Им нужны женщины-жертвы. Борцы с расизмом будут с пеной у рта защищать убитых при задержании чернокожих преступников, но полностью игнорировать успехи чернокожих в финансовых или социальных областях. Ведь им нужно постоянное доказательство неискоренимого расизма. И удивительным образом, расизма в США (да и в Европе) действительно становится все больше и больше. Обострение расовых противоречий, игра на постоянное преувеличение проблем национальных меньшинств, анти-белая риторика и политика (например стимулирование массовой и неквалифицированной миграции из стран третьего мира), постоянное расширение определения расизма (равно как и сексизма) действительно разделяет и поляризует население.

Необычайно высокая степень враждебности направлена в сторону тех, кто осмеливается выходить за рамки дозволенного. В США даже существует специальный термин — криптоконсерватор (cryptoconservative) — что можно перевести как «зашифрованный консерватор». Это термин для обозначения людей, которые консерваторы, но об этом особо не распространяются — ибо о таких вещах лучше помалкивать. При переходе на чувствительные темы они оглядываются и приглушают голос, чтобы выразить свое мнение. «Утечка» подобной информации может стоить работы или повышения, привести к отфренду в социальных сетях и социальной изоляции, приобретению статуса «нерукопожатного», а для публичных фигур — привести к травле в СМИ, потере должности или разоблачающему шоу на ТВ, изгнанию из профессии.

И это несмотря на декларируемые плюрализм мнений и свободу слова. Наиболее показательным является происходящее в американских университетах. Поколение, ходившее в школу в эпоху выдачи «медалей за участие», теперь протестует против приглашения на кампусы любого, с чьим мнением они не согласны, и настаивает на увольнении преподавателей, которые им чем-то не угодили. Любопытен недавний скандал в Йельском университете, когда одна из студенток попросила запретить одевать костюмы на Хэллоуин, которые могут ранить чьи-либо чувства. Ответ, гласящий, что это ограничивает свободу самовыражения, оказался роковым для преподавателя. Буря возмущения и волна протестов в итоге вынудила преподавателя покинуть университет. Заявление руководства вуза о том, что преподаватель может вернуться в любое время, и что Йельский университет стоит на принципах свободы мысли, дискуссии и научного познания смотрелся на этом фоне довольно нелепо.

Впрочем, при внимательном рассмотрении социальных трендов в Америке и Европе это вполне закономерное развитие событий. В США уже давно личные мнения важнее истины, а чувства — важнее фактов. Идеология равенства в конечном счете уравнивает все мнения, неважно на чем они базируются и чем подкреплены. Границы дозволенного сужаются все сильнее, вводя в разряд неполиткорректного буквально все.

Помимо этого, любое неравенство в процентном отношении в любой профессии — это дискриминация. К примеру то, что среди программистов порядка 85% мужчины — это доказательство дискриминации женщин (правда, я не слышал, чтобы кто-то возмущался тем, что почти 100% шахтеров и таксистов мужчины, или тем, что 93% смертей на производстве также выпадает на сильный пол). Кстати, «сильный пол» — это сексистский термин, равно как и любой другой «стереотипизирующий» мужчин или женщин. Они ничем не отличаются, пол — это социальная конструкция, созданная мужчинами для порабощения женщин.

В США женщины уже составляют большинство студентов университетов и колледжей, они имеют лучшие оценки и более высокий уровень дохода в возрастной категории до 30 лет. Работодатели охотнее нанимают женщин и боятся их уволить. Т. е. происходит дискриминация мужчин по половому признаку, и начинается она еще со школы. Участник феминистского движения 60-х Кристина Хофф Соммерс написала книгу «Война против мальчиков», в которой описано, как, благодаря изуродованному пониманию феминизма, система образования США рассматривает мальчиков как «неправильных» девочек, и полностью игнорируя особенности их психики, целиком ориентирует образовательный процесс на девочек. Поколение современных мужчин в США до крайности эмаскулировано и боится женщин, т.к. в случае конфликта практически всегда они признаются виновными. Некоторые феминистки хотят запретить тест на отцовство без согласия матери, чтобы мужчина не мог доказать, что ребенок не его в случае развода. При этом продвигается половая распущенность среди девочек — регулярно проводятся «марши шлюх» (slut walk), смысл которых в продвижении распущенного образа жизни и борьбы с «изнасилованием» (в феминистическом понимании этого слова). Ну и, конечно же, право на аборт рассматривается как фундаментальное, подростки могут делать его без информирования родителей.

Зачем? Чтобы разрушить моногамию, и семью — институт «порабощения женщины». Приветствуется половая распущенность и бездетность. Подобный тренд в западном обществе существует порядка 50 лет и уже нанес непоправимый урон по взаимоотношению полов. Но пародоксальным образом женщины становятся все более несчастными, несмотря на, казалось бы, весьма привилегированное положение. И в этом нет ничего удивительного, мужчины и женщины отличаются не только биологически, но и психологически. Идея того, что пол является социальной конструкцией настолько абсурдна, что только университетские интеллектуалы готовы в нее верить. Женщина тяготеет к тщательному выбору партнеров и спутников жизни, и пропаганда половой распущенности является своего рода психологическим насилием, осуществляемым одними женщинами над другими. Впрочем, эта тема на Западе является табу.

Как так происходит, что в обществе, в котором свобода слова является фудаментальной ценностью, политические и социальные вопросы табуируются и выводятся за рамки дискуссии?

Ответ в том, что свобода слова и демократические институты нужны либералам только для того, чтобы прийти к власти. После чего эти институты лучше бы упразднить. Подобное можно найти в недавней истории. Большевики выступали за свободу слова и боролись с тайной полицией. Но когда пришли ко власти, то создали тайную полицию, несравнимо более репрессивную, чем та, что была при царском режиме. В США и Европе прогрессивные либералы проходят тот же самый путь. Впрочем, сходств между большевиками и пост-модернисткими либералами гораздо больше, чем можно было подумать. Просто для нас этот этап находится в прошлом, а на Западе это еще впереди, хотя и в несколько других формах, но с тем же идеологическим базисом — Марксизмом.

Таким образом, мы видим, что все больше становится табуированных тем, люди становятся более чувствительными и готовыми оскорбиться на любую ремарку или вопрос, общество становится все менее терпимым к выражению независимого мнения. Политическая корректность — это попытка стерилизовать общение между людьми, для предельной атомизации общества.

Демонтаж национальных, культурных и религиозных идентичностей посредством мультикультурализма и политической корректности способствует унификации рынков сбыта и труда. Единые стандарты и единые запросы позволяют производить товары в больших масштабах, а значит с более низкой удельной себестоимостью. Феминизм увеличивает количество рабочих рук. Женщина, которая находит счастье в семейной жизни для работодателя куда менее желанна, чем амбициозная женщина, готовая работать по 80 часов в неделю ради карьеры. Разве может сконцентрироваться на работе мать, у которой ребенок заболел? Лучше приобщить женщин к экономической деятельности, невзирая на их природные предпочтения и желания, пусть даже и ценой их личного счастья.

Если нет никаких ценностей более высокого порядка, то экономическая выгода начинает диктовать все. К примеру, средства массовой информации превращаются в рекламные носители, которые только привлекают и развлекают аудиторию. Лучше напечатать непроверенную информацию первым, чем проверенную вторым — читать уже никто не станет, а значит, не будет рекламных поступлений. Таким образом, подобная скурпулезность и профессиональная честность массовым рынком не поддерживается.

Демократия превратилась в соревнование различных маркетинговых кампаний, фокусирующихся на эмоциях и рефлексах населения. Отсюда разделение и атомизация общества, поощрение внутреннего конфликта для мобилизации сторонников. Отсюда же и поощрение массовой и неквалифицированной миграции — чтобы получить голоса для той стороны, которая покупает их за пособия. Выгодно в краткосрочной перспективе, а после хоть потоп. Такова логика процесса. Но у меня есть большие сомнения в возможности реализации этой Утопии. Возможно, эта модель более экономически эффективна, но превращая людей во взаимозаменяемые объекты без иной цели, кроме как постоянного улучшения стандартов жизни, она обречена на скорую, по историческим меркам, гибель.

Человеку необходим смысл существования более высокого порядка, чем простая практическая полезность и экономическая выгода. Культура, традиции и религия создают связь между поколениями предков, нами и нашими потомками, наполняют наше существование смыслом. В ценностях, предлагаемых либеральными постмодернистами, ничего этого нет. И все больше людей это осознают. А значит это лишь временная болезнь, от которой человечество должно излечиться. Впрочем, вполне возможно, что самые тяжелые стадии этого заболевания еще впереди.