Русофобия как идеология. Часть третья.

Развитие русофобии в XVIII – XX вв.

Новый поток антироссийской публицистики был связан с Российско-польской войной 1654-1668 гг., к которой Запад был очень восприимчив. В трактате «Specimen demonstrationum» 1669 г. Лейбниц пишет, что Польша является «последним оплотом Европы против варваров», ибо «московиты хуже варваров», более того, Россия – это «tabula rasa, целина, которую предстоит вспахать».

Традиционная недооценка в историографии роли польской литературы о России привела некоторых исследователей к выводам, что «открытие России» Европой состоялось лишь в XVIII веке. Однако скорее мы можем сказать, что в это время получили общеевропейскую значимость все те наработки преимущественно польской мысли, которые та сделала за XVI-XVII вв.

Каждое новое столкновение России с Западом активизировало европейскую мысль о русском народе. «Война памфлетов» активно велась и в годы Северной войны. «Британская энциклопедия» 1728 г. издания ещё характеризует Россию как европейскую страну, но при этом сообщает, что правят там деспоты, а русский народ жестокий, подлый и дикий. Монтескьё пишет, что «народ там состоит из одних рабов», Руссо – что «русские никогда не станут истинно цивилизованной нацией». Вольтер описывает допетровскую Россию в тех же уничижительных эпитетах: «Прирожденные рабы таких же варварских, как и сами они, властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремесел и не разумея пользы оных».

Во время Наполеона (и, возможно, при его непосредственном участии) возникла известная фальшивка «Завещание Петра Великого», в которой были собраны все основные клише русофобской мысли. Строитель новой империи Наполеон основывал свою идеологическую политику (впрочем, как и Август) на республиканских ценностях, и его столкновение с Россией носило смысл и противостояния свободы с рабством, выражавшимся абсолютной монархией.

Как считают некоторые исследователи, примерно в это же время европейские авторы впервые начинают относить Россию к «Востоку», а не, как прежде, к «Северу». То есть польская пропаганда достигла уже основных культурных центров Западного мира. Господствовавшая прежде ось «Север – Юг» сменяется на «перпендикулярную»: «Запад – Восток». «Понятия “Запад” и “Восток” отныне будут выражать различие между двумя духовными и политическими мирами». «Восточный» статус России утверждается и постепенно получает общеевропейское признание. А «Восток» в европейской культуре – мир жестокости и деспотизма.

Этот имидж России как главного врага свобод в Европе стал особенно актуален в период польского восстания 1830-1831 гг., и ещё более после него, когда польская Великая эмиграция в Европе смогла настроить почти всё общественное мнение на защиту Польши. Тысячи образованных семей, бывших носителями этой идеологии, разъехались по всем странам Запада. Польский народ представлялся носителем идей свободы и прогресса, а Россия «душительницей» всяких свобод и воплощением реакции.

В 1843 г. было издано и сразу переведено на английский и немецкий языки сочинение Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году», которое в публицистической форме живых воспоминаний фактически излагало все основные идеологемы русофобского взгляда на Россию, благодаря чему стало очень популярным чтением. Все эти настроения нашли новую почву во время «Весны народов» 1848 г., особенно в связи с помощью России Вене в деле подавления венгерского восстания, и создали крайне благоприятную информационную среду для осуществления кампаний почти общеевропейской Крымской войны с Россией 1853-1856 гг.

Новое польское восстание 1863-1864 гг. спровоцировало новую эмиграцию и создание целых интеллектуальных центров, ориентированных главным образом на противостояние с Россией (как, например, в австрийском на то время Львове, куда перебралась значительная часть польских беженцев).

Одной из основных стран-проводников русофобских идей стала Великобритания. Уже после разделов «житницы Европы» Польши там появился страх оказаться в полной зависимости от российских поставок леса и зерна. А в скором времени англичане столкнулись с русскими на просторах почти всей Азии: в Средней Азии, на Кавказе и на Дальнем Востоке. Весь XIX в. английское общество жило в искусственно нагнетаемом страхе от ожидания, что Россия вот-вот осуществит новый южный поход и захватит британскую Индию. И хотя, как показали исследования, реальных планов индийского похода у России не было, общественные фобии постоянно имели пищу для развития.

Британская информационная война против России в гораздо большей степени, чем прежние, использовала язык сатирических картинок. Через них в общественное мнение Европы стал активно закладываться образ России как медведя. Медведь – очень сильный образ в европейской культуре, со своей сложной историей. Долгое время он был важнейшим символом в ещё полуязыческом мире германской и кельтской Европы. Латинская христианизация несла с собой альтернативный образ льва как главы всего животного мира. С VIII по XII в. Католическая церковь проводила своего рода информационную войну против медведя как языческого антихристианского символа, символизировавшего в латинском восприятии дикость, необузданную силу, похотливость и жестокость. Лев – животное экзотическое, с европейскими языческими культами не связанное, он как символ принадлежал только письменной культуре средневековья.

Как пишет историк Мишель Пастуро, в своей политике символов Католическая церковь действовала «тремя методами: сначала демонизирует медведя, затем укрощает его и, наконец, высмеивает его. Опираясь на Библию, где медведь всегда показан с дурной стороны, и подхватывая фразу святого Августина “ursus est diabolus”, “медведь есть дьявол”, Отцы Церкви и христианские авторы каролингской эпохи отводят ему место в бестиарии Сатаны; кроме того, если верить им на слово, Дьявол часто принимает облик медведя, в котором приходит пугать и мучить грешников. Большинство авторов … постоянно подчёркивают пороки медведя: жестокость, злобность, похотливость, нечистоту, обжорство, лень, гневливость. … С XIII в. медведь даже становится видной фигурой в бестиарии семи смертных грехов, ведь с ним ассоциируются по крайней мере четыре из них: гнев (ira), похоть (luxuria), праздность (acedia) и чревоугодие (gula)». И примерно с XIII века лев полностью побеждает медведя в системе средневековой символики, особенно геральдики.

Образ медведя как олицетворение дикости, противостояния цивилизации, жестокости и прочих негативных качеств вошёл в европейскую культуру, сохраняя такое значение по наши дни. Он появляется в европейской карикатуре уже в XVIII в., а в XIX в. стал активно использоваться именно для символизации России. И действительно: то содержательное наполнение образа медведя, которое осуществили католики ещё в Средневековье, оказалось очень схожим с тем, как стали на Западе видеть Россию в Новое время. Впрочем, уже в ХХ в. было сделано немало попыток изменить образ медведя, правда уже в виде плюшевых игрушек и героев детских мультфильмов. Свою оригинальную попытку сыграть в этой игре предпринял СССР во время олимпийских игр 1980 г. И, тем не менее, характеристика России как медведя по-прежнему является самым распространённым приёмом её дискредитации в западной публицистике.

На протяжении XIX в. всё более значимой становилась немецкая русофобия, уже к середине столетия приобрётшая свои расистские антиславянские формы.

Очень выразительно русофобская идеология проявлена в трудах Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Надо сказать, что тема России в них далеко не центральна, и тем ценнее заявления «основателей научного социализма» по этому вопросу, в целом уже к тому времени весьма банальные. О Крымской войне Маркс писал: «Смысл борьбы между Западной Европой и Россией за владение Константинополем – падет ли византизм перед западной цивилизацией, или антагонизм его возобновится в более ужасной и покоряющей форме, чем когда бы то ни было». Ненависть к русским соединялась с расовым презрением к славянам вообще. Они виделись органическими противниками прогресса: «Славянские варвары – природные контрреволюционеры, особенные враги демократии».

Не менее жёстко относился к славянам Энгельс. В 1849 г. он писал в «Neue Rheinische»: «Ближайшая мировая война сметет с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы … У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы – Россию». «Славянские народы Европы – жалкие вымирающие нации, обреченные на уничтожение. По своей сути процесс этот глубоко прогрессивен. Примитивные славяне, ничего не давшие мировой культуре, будут поглощены передовой цивилизованной германской расой. Всякие же попытки возродить славянство, исходящие из азиатской России, являются „ненаучными” и „антиисторическими”. В конечном счете, немцам и германизированным евреям должны принадлежать не только славянские области Европы, но и Константинополь» («Революция и контрреволюция в Германии»). «Необходима безжалостная борьба не на жизнь, а на смерть с предательским по отношению к революции славянством, истребительная война и безудержный террор… У Европы только одна альтернатива: либо подчиниться игу славян, либо окончательно разрушить центр этой враждебной силы – Россию… Кровавой местью отплатит славянским варварам всеобщая война».

Примечательно, что Маркс был сторонником расовых построений Фр. Духинского и скомпилированными им основными идеями польской науки тех лет: «догма Лапинского, будто великороссы не славяне, отстаивается г-ном Духинским (из Киева, профессор в Париже) самым серьезным образом с лингвистической, исторической, этнографической и т.д. точек зрения, он утверждает, что настоящие московиты, то есть жители бывшего Великого княжества Московского, большей частью монголы или финны и т.д., как и расположенные дальше к востоку части России и её юго-восточные части…. Название Русь узурпировано московитами. Они не славяне и вообще не принадлежат к индогерманской расе, они intrus, которых требуется опять прогнать за Днепр и т. д. … Я бы хотел, чтобы Духинский оказался прав, и чтобы по крайней мере этот взгляд стал господствовать среди славян…».

В «Разоблачениях дипломатической истории XVIII века» Маркс пишет: «Московия была воспитана и выросла в ужасной и гнусной школе монгольского рабства». А из этого уже делаются выводы: «В войне с Россией совершенно безразличны мотивы людей, стреляющих в русских, будут ли мотивы черными, красными, золотыми или революционными… Ненависть к русским была и продолжает быть первой революционной страстью». «Нам было ясно, что революция имеет только одного действительно страшного врага – Россию… Страшно могущество этой огромной Империи… У этого деспотического правительства, у этой варварской расы, имеется такая энергия и активность, которых тщетно было бы искать у монархий более старых государств».

Эти эпитеты и аргументы можно признать типичными для западной мысли о России. И по-прежнему современно звучат слова Маркса: «европейской газете, для того чтобы считаться либеральной, достаточно вовремя проявлять ненависть к русским».

Развитие польской русофобии

Несмотря на очень большую активность англичан в деле дискредитации России, всё же интеллектуальное лидерство в русофобской теме в XIX в. по-прежнему сохраняли поляки. Понятие о России как преступном государстве на бесчеловечной земле было заметно усложнено и получило новые обоснования.

Основной вклад в развитие «русского образа» внесли польские поэты-романтики первой половины века. По мнению некоторых исследователей, «в творчестве польских романтиков, прежде всего А. Мицкевича, был выработан и канон отношения к России». Впрочем, канон этот содержательно мало отличался от старых идейных клише о России и русском народе. В России всё подчинено воле деспота. Люди здесь «подобны доныне земле их – пустынной и дикой равнине». У них даже глаза «пусты и безлюдны». Петербург – это «новый Вавилон», и он, несомненно, «построен сатаной». «Дух Аттилы, Чингисхана, Тамерлана последовательно воплощается в правящих династиях Великого герцогства Московского». Но Бог избрал Польшу для борьбы с историческим злом, воплощённым в царизме.

Мицкевич видел стержень развития славянской цивилизации в противоборстве русского и польского начал: «Польша и Россия представляют собой не только две территории, но две идеи, обращающиеся среди славянских народов, идеи, которые в своей реализации тяготеют к абсолютному господству и взаимоисключению. В перипетиях увлекающей их борьбы разные страны и их обитатели склоняются то к одной, то к другой из этих идей, и первоначальный языческий дуализм расы и языка черпает здесь новый элемент развития. Нет племени, нет славянской земли, где нельзя было бы распознать представителей этих двух враждебных партий. Охарактеризовать эти две тенденции, связать их с двумя различными центрами, соотнести с движением двух противостоящих друг другу сущностей можно только исходя из духовных начал. Поскольку это общее движение происходит в совершенно разных направлениях, то и результатом его являются две религии, два диалекта, два алфавита, две диаметрально противоположные формы правления». Всё это соединяется для Мицкевича в мысль об особой жертвенной роли польского народа.

Мицкевич создает образ замороженной и мрачной страны, населённой людьми, приученными к слепому повиновению. У него немало зоологических сравнений русских с животными. И везде «преобладает принцип контраста: с оной стороны, польской, – ясность, с другой, русской, – темнота. С одной стороны – Бог, святость и мессианство, с другой – сатана и ад. С одной стороны – цивилизация и этика, с другой – хамство».

Интересно, что если у Мицкевича в «Отрывке» небо над Россией сравнивается с глазами мертвеца, то другой великий польский романтик Ю. Словацкий говорит уже о земле России: «Эта земля – труп». Однако в другом месте делает оговорку: «И там есть люди, что имеют души». Ещё один поэт-романтик, Зигмунд Красинский, писал в стихотворении «Москалям» более открыто: «Я с материнским молоком всосал, / что не любить вас свято и прекрасно! / И эта ненависть – вот всё моё богатство».

Стереотипные противопоставления цивилизованного поляка-европейца дикому москалю-азиату абсолютно господствовало в польской литературе XIX в. Как пишет один исследователь, «образы человечного русского в реалистической польской литературе второй половины XIX века – редкое явление». Впрочем, не сильно изменилась ситуация и в ХХ столетия. В очень популярной семитомной книге Яна Кухажевского «От белого царизма к красному» (1923-1935 гг. издания, многократно переиздавалась в последнее время) можно прочесть: «Русские – ещё не цивилизованны, это вымуштрованные татары. … Глядя на этих дрессированных медведей, начинаешь предпочитать натуральных диких медведей». Вацлав Збышевский, эмигрантский публицист уже второй половины века, пишет: «Нет хороших русских, потому что в этой стране нет людей – есть только рабы и невольники».

Стереотипизация образа России, её азиатский статус, настолько глубоко вошла в польское сознание, что проявлялась в, казалось бы, самых странных местах. Например, известный филолог и ректор Виленского университета в межвоенное время Мариан Здзеховский писал, что Лев Толстой был «и внутренне, и внешне азиатом, был воплощением азиатско-монгольского начала в русской душе». При этом польскому мышлению о России по-прежнему свойственно колониальные представления. «Галстук завязывать – это всё, чему удалось нам, полякам, научить наших братьев-москалей», – сказал недавно известный режиссёр Анджей Вайда.

Чеслав Милош в своей известной статье «Россия» напоминает истоки этого взгляда: «Начало всему — шестнадцатый и семнадцатый века. Сейчас трудно себе даже представить, что польский язык — язык господ, к тому же господ просвещенных — олицетворял изысканность и вкус на востоке до самого Полоцка и Киева. Московия была землей варваров, с которыми — как с татарвой — вели на окраинах войны, но которыми особенно не интересовались: в тогдашней польской словесности чаще встретишь портрет венгра, немца, француза или итальянца, нежели упоминание о подданных русского царя. У этих последних авторы отмечают непостижимую покорность произволу властей, склонность нарушать данное слово, коварство и высмеивают дикость их обычаев». Известный русский поэт Станислав Куняев считает возможным по-прежнему говорить об «особом польском расизме».

Впрочем, стоит подчеркнуть, что такой взгляд на восток от своей страны вообще свойственен западноевропейской культуре. О самой же Польше Геббельс говорил: «На поляков действует только сила. В Польше уже начинается Азия. Культура этого народа ниже всякой критики», – что, как мы видим, прямо соответствует польскому дискурсу о России.

Россия по-прежнему видится вечной угрозой для свободного мира: «Даже без балласта коммунизма и революционно-большевистской идеологии с исторической и политической точки зрения невозможным кажется существование российского государства с демократическими структурами, не представляющего угрозы для других стран и народов». Россия – это что-то ненормальное, что-то, не имеющее права на существование. Кристина Гжибовская возмущается: «В ведущих университетах Европы, даже в самых элитарных, по непонятным для нас, поляков, причинам Россия и её историческое прошлое воспринимается как нечто нормальное и повод для уважения этого территориального колосса».

Вот ещё некоторые из недавних публицистических заметок о России, прекрасно демонстрирующие сохранность давно выработанных русофобских стереотипов.

«Это составляет сущность российской власти над обществом рабов. Власти, которая опускает людей до уровня лишённых чувства собственной свободы шестерёнок, созданных только для того, чтобы удерживать структуру государства. … Кнут как необходимая составляющая эффективной власти над расой невольников стал также оружием в руках другого государства – великой России. В своём наступлении на Запад Российская империя наткнулась, однако, на большое, сильное государство, построенное на совершенно противоположных принципах и вырастающее на основе иного культурного видения. Польша стала олицетворением свободы, уважения к человеку и его правам. Государство служило человеку. В России было наоборот – человек существовал для государства. И снова это столкновение двух цивилизаций, которые по-другому определяют субъектность своего существования. И поскольку россияне почувствовали силу гусарских копий, они решили – как скифы – изменить стратегию: сделать из поляков невольников. Взяли в руки плеть… Крик обращался к тому, что у них было записано в генах – слепое, рабское послушание. Варшавское восстание возникло из глубокой, сильной веры в основы нашей польской цивилизации. Эта основа – противостояние людей свободных расе угнетателей».

Этот текст, кстати, почти напрямую пересказывает известные места из Парижских лекций Адама Мицкевича, что прекрасно демонстрирует живучесть основных форм дискурса о России в польской культуре, одним из основных мотивов которого является утверждение её преступности. Это касается и различных событий её истории, и общих оснований её культуры. Такое повышенное внимание к этой теме во многом связано с опытом осуждения нацизма и Третьего рейха на международном суде в Нюрнберге, и постоянно муссируемой идеей о необходимости созвать такой же суд по России – по крайней мере Советской России и коммунистической идеологии. Но преступность давно уже стала польской характеристикой всей русской цивилизации.

«Это цивилизация, в которой содержание всех моральных и этических ценностей подчинено текущим политическим интересам Кремля. Тесный альянс власти в Кремле с властями Русской Православной Церкви дополнительно цементирует эту, по сути своей, античеловеческую систему. … Таким образом, московская цивилизация – единственная в мире цивилизация, имманентным компонентом которой стала возможность оправдания любого преступления и нечестивости ради “блага государства Российского”. То есть это по самой идее и с древнейших времён цивилизация преступная. И потому все её “продукты” будут столь же преступны. … Так что ошибаются те, кто думает, будто бы в 1991 году коммунизм в России пал, и теперь должно возникнуть нечто лучшее, скажем так, менее преступное. Ничего подобного никогда не будет, пока эта цивилизация существует. Единственным решением для свободного мира может быть только вычёркивание её с карты. … Безбрежность страданий, которые Россия причинила всем соседям, а также гектолитры пролитой ею крови невинных, трудно вообразить. Утверждение, что “столицей Люцифера является Кремль”, вовсе не лишено смысла, даже в чисто символической форме. Россия – как апокалипсический зверь. Так что давайте не будем удивляться никакому преступлению, которое свершается на территории России. Потому что это естественное следствие преступности этой цивилизации. Давайте не будем удивляться геноцидам, убийствам, терактам, падающим самолётам, погромам, насилиям или разбойным нападениям на соседей. Потому что их будет ещё больше, и они будут ещё хуже. Однако не это самое худшее во всём этом. Самое худшее – это когда появляется человек из цивилизации свободных людей, … и без принуждения не только сам поклоняется этому зверю, но изо всех своих сил старается легитимизировать кровавого демона в глазах свободных людей – для такого преступления нет кары на Земле!».

Очередной всплеск русофобии вызвала авиакатастрофа под Смоленском 10 апреля 2010 г., в результате которой погиб президент Польши Лех Качиньский и несколько десятков государственных деятелей. Общество разделилось примерно поровну на тех, кто верит в версию о сознательно спланированном Москвою теракте, и тех, кто считает необходимым продолжать начатый незадолго до этого правительством Дональда Туска курс на нормализацию отношений с Россией.

До катастрофы президент и его команда нередко подвергались жёсткой критике за перекосы в русофобской политике: «Президентская команда в Польше … полностью ослеплена русофобией, в степени, исключающей какое-либо разумное изменение направления. Русофобия заслоняет этим людям весь белый свет. Как написал когда-то Енджей Гертых, “Россия, возможность борьбы с ней на любой платформе, становится для них смыслом существования. Если бы России вдруг не стало, они потеряли бы смысл жизни”».

С другой стороны внутреннего конфликта раздаются голоса, прямо подтверждающие такие характеристики. Приведу в пример характерную блоговую запись с критикой курса правительства Д. Туска: «Русские, белые или красные, – это сволочь, которая убивает, насилует и грабит по приказу. … С кем вы хотите примиряться, с УБИЙЦАМИ Польши, Европы и Мира? Россия убивает и сейчас – в Сирии, Чечне и на Кавказе. Это народ убийц. … Я отказываюсь повиноваться вам, а Господь отплатит вам за дискуссию с Сатаной по ту сторону».

Это пример того, что польский идеолог национал-консервативной ориентации Ян Энгельгард называет «зоологической русофобией», которую при том считает «аутентично польской фобией». Он отмечает, что «волна русофобии заливает нас через 20 лет после падения СССР. … Чем дальше Россия была от нас, тем острее была атакована, тем более настойчиво нас ею страшат. … На протяжении этих лет почти все медиа в Польше (в большинстве, впрочем, не польские) проводят в отношении России холодную войну». И действительно, рост русофобских настроений в последнее время в Польше вызывает ощущение массового психоза. Но это вызвано структурными особенностями самой идеологии: ей не требуется активного присутствия и контактов с объектом фобий, она является функцией национальной и цивилизационной идентичности.

Интересна история русофобии в также соседней с Россией Финляндии. В XIX в. её как заметного явления там почти не было, разве что как проявление общеевропейской информационной среды. Однако в ХХ в., и особенно в 1918-1923 гг., можно видеть расцвет классических русофобских настроений. «Рюсса» (пренебрежительное наименование русских) называются «животными, наиболее похожими на человека», активно заимствуются аргументы немецкой расовой теории (при этом как бы забывается всё то, что согласно этой теории касалось самих финнов) и т.д. В описании русских «на первое место выходит презрение русских к религии и нравственности, неоправданная жестокость в отношении бывших правящих классов, неграмотность, некультурность и т.д.

По утверждению финнских исследователей, русофобия на время стала мерилом национальной гордости и любви к родине. Однако можно согласиться с их же утверждениями, что эта русофобия была частью процесса становления новой национальной самоидентификации и является во многом заимствованной идеологией. В последнюю четверть XX в. стали всё чаще говорить, что время пребывания Финляндии в составе России было «золотым веком», а политика страны (линия Паасикиви-Кекконена и её продолжение) традиционно обвиняется в Европе за пророссийскость. Здесь есть русофобия, но национальная идеология основана не на ней.

Обратный пример – украинский национализм. Он является прямым логическим продолжением русофобской идеологии, только в местном приложении и в форме национализма. Там присутствуют все основные идеологемы русофобии – неславянское происхождение «москалей», отрицание исторического и этнического единства Руси, противопоставление украинцев россиянам с наделением последних всеми возможными негативными характеристиками, утверждение злой природы российской государственности как извечно агрессивной и жестокой и т.д.

Не стану здесь специально останавливаться на истории украинского национализма, но приведу в пример цитаты из недавно вышедшего в Киевском университете учебника по истории украинского права. Например, авторы учебника утверждают, что «в Московском государстве отсутствовало право», а «русский язык формировался в тесной связи с языками угро-финских народов. В отличие от литературного языка, он является очень убогим, и нехватка лексикона компенсируется нецензурной лексикой. В то же время украинский язык в любом селе, не зацепленном русификацией, поражает своим богатством и красотою».

И, конечно, противопоставление проведено во всём: «Ученые утверждают, что украинцы в корне отличаются от русских в генетическом, антропологическом, языковом, культурно-бытовом и духовном вопросах». «Так, например, достижения современной антропологии и генетики дают основания утверждать, что между украинцами и русскими отсутствует любое антропологическое и генетическое родство», зато «наказания в украинском уголовном праве по сравнению с наказанием в русском отличались мягкостью и гуманностью», а «человеческая жизнь на Украине ценилась на несколько порядков выше, чем в Российской империи». При этом подчёркивается, что «демократический режим в украинском государстве и режим деспотии в Московском нельзя было объединить, они были несовместимыми», ведь «стремление к порядку является этногенетической чертой украинской нации».

Вузовский учебник, даже учебник главного вуза страны, не является националистической публицистикой, однако все подобного рода утверждения настолько вплелись в украинское информационное пространство, что представляются здесь естественными.

Продолжение следует