Русофобия как идеология

Русофобия – слово, которое в последнее время встречается всё чаще. И есть основания думать, что дело здесь не в новомодном понятии, а в актуальности тех сторон общественной и международной жизни, которые этим словом описываются. При этом до сих пор было сделано совсем немного попыток осмысления этого явления. Зато мы имеем дело с большим фактическим материалом.

Прежде тема русофобии была и в общественном сознании, и в официальных идеологиях как бы табуирована, и только в 1990-е и 2000-е гг. о ней стали говорить всё чаще и всё с большим вниманием. Слово вошло в язык и науки, и повседневной жизни. Его стали нередко употреблять и политики.

Впрочем, само понятие появилось ещё в XIX в. Как наиболее ранний пример его употребления чаще всего приводят слова Ф.И.Тютчева из одного его письма 1867 г. Впрочем, вряд ли он в этом письме вводил совсем новое слово. Уже этот текст ставит перед нами вопрос о русофобии не только как о внешнем отношении к русским и России, но и как характеристику некоторых настроений в самом русском обществе. Впрочем, природа такого внутрирусского явления, несомненно, сложнее, чем неприязнь к русскому народу иностранцев. Со стороны быть русофобом проще.

Фобия подразумевает устойчивый страх и ненависть к его источнику, и вряд ли на свете найдутся соседские народы, представители которых никогда не испытывали друг к другу подобных чувств. И тут возникает первый и очень важный вопрос: является ли русофобия таким же типичным случаем, или это явление вполне рядового характера, тем более естественное, что у такого большого и влиятельного народа, как русские, в истории было немало конфликтных отношений с другими народами? Такое предположение делал в своё время Иван Ильин: «Подобно тому, как есть “англофобы”, “германофобы”, “японофобы”, так мир изобилует “русофобами”, врагами национальной России, обещающими себе от её крушения, унижения и ослабления всяческий успех».

При таком подходе русофобия предстаёт как явление вполне банальное. С такой точки зрения дано, например, определение русофобии Андреем Савельевым: «Русофобия – неприязнь, ненависть, враждебность или иные негативные чувства по отношению к России, русским или их языку, истории и культуре». Схожее определение даёт Сергей Кара-Мурза: «русофобия Запада – широкий спектр отрицательных чувств и установок по отношению к русским, от страха до ненависти». И всё же, думается, не стоит считать русофобией любой неприязненный отзыв или выпад в сторону русского народа. Русофобия – не просто неприязнь к России и тем более не любая критика.

Представляется, что мы имеем все основания, чтобы увидеть в русофобии явление другого порядка. В настоящей статье предлагается рассматривать русофобию не просто как проявление негативных чувств в отношении России и русских, но как довольно цельную идеологию, то есть особый комплекс идей и концепций, имеющий свою структуру, свою систему понятий и свою историю генезиса и развития в западной культуре, а также свои типичные проявления.

Наиболее близкий аналог такой идеологии – это антисемитизм. О его истории и характеристиках имеется обширная литература, в которой нередко специально разделяются понятия юдофобии (как различного рода неприязни к евреям) и антисемитизма как идеологии, имеющей свои конкретные исторические формы.

Этот комплекс идей имеет основания в христианском религиозном отношении к иудеям (антииудаизме), однако вовсе к нему не сводится. Для времён поздней античности и раннего средневековья говорить об антисемитизме вряд ли возможно – примерно до XI в. отношение к евреям в Европе было довольно терпимым. Это было связано и с позицией официальной церкви, имело своё богословское обоснование (евреи воспринимались как хранители ветхозаветного Закона, свидетели распятия Христа и народ, призванный обратиться в христианство незадолго до конца света).

Однако в XI-XIII вв. отношение к евреям на Западе резко изменилось, что выразилось не только в росте враждебности, но и появлении целого сонма концепций, обосновывавших нетерпимое отношение к евреям, а также вытекающих из них практик. В евреях стали видеть слуг дьявола, их обвиняли в похищении христианских младенцев и ритуальных убийствах, осквернении причастия, отравлениях колодцев и вообще распространения всякой заразы, подготовке заговора против христиан и т.д. Возникло представление о физиологических отличиях евреев от остальных людей. Западным исследователем Г. Лангмуиром было введено в научный оборот понятие «химерического антисемитизма», то есть идеологии, основанной на химерических обвинениях. С конца XIII в. встречаются факты изгнания евреев из городов и целых стран.

Эпоха «высокого средневековья» – XIV-XV вв. – стали временем утверждения специфических форм антисемитской идеологии, широкого распространения этих идейных комплексов по всему Западу. Евреи превратились в «козлов отпущения», за которыми признавалась вина за самые разные беды христиан. Причины этого явления были и остаются большим вопросом для исторической науки. Но, возникнув в обстоятельствах конкретной эпохи и конкретной культурной среды (есть основания видеть основной источник этих идей в регионах средней Германии), этот комплекс идей стал органической частью западной культуры. Уже во второй половине XIX в. он был осмыслен в понятиях расовой теории, приведя в скором времени к масштабным геноцидным практикам. Таким образом, трудно признать за антисемитизмом просто традицию этнической и религиозной враждебности, скорее это система специфических представлений о евреях как особой этнической общности, особая идеология со своим генезисом и историей развития.

Представляется, что в случае с западным отношением к России и русским, мы имеем дело с явлением подобного рода. Кстати, понятие антисемитизма тоже было впервые употреблено в XIX в., и примерно в те же годы (в сочинении Вильгельма Марра “Победа германизма над еврейством”). То есть русофобия является типологически схожей с антисемитизмом совокупностью особых представлений о русских как об особой этнической общности, которая проявляется в приписывании русским сущностно свойственных им характеристик, имеющих однозначно негативное значение. Эти характеристики представляют собой цельный комплекс идей, регулярно воспроизводимый на протяжении многих столетий. В настоящей статье я постараюсь показать, что русофобия как идеология сложилась в XVI в., и это было связано главным образом с польскими военным проникновением на восток, на русские земли.

В случае с отношением к евреям у нас есть два термина (антисемитизм и юдофобия), что позволяет развести идеологию и просто негативное отношение. В русском случае также стоит проводить различение между различного рода этнической нелюбви и определённой системой взглядов, но вряд ли стоит изобретать особый термин. Хотя западными авторами и высказывалось мнение, что «русофобия» – слишком мягкое слово для обозначаемого им предмета. Так, Майкл Аверко пишет, что «понятие “русофобия” отражает мягкий подход к укоренившимся антироссийским предрассудкам. Поэтому такие формулировки, как “антироссийские силы” или “недруги Росси” представляются более точной (хотя и не всегда идеальной) альтернативой термину “русофобия”». И всё же, представляется, что речь может скорее идти о различии между бытовой и идеологической русофобией. При этом последняя имеет специфически западное происхождение, тогда как стойкая неприязнь к русским может быть свойственна по различным причинам представителям самых разных культур.

Такой подход ставит задачу исследования структурного своеобразия русофобской идеологии, её составляющих и её исторические источники. Каковы были те идейные и исторические элементы, из которых возникла идеология русофобии? Как она развивалась и распространялась? В чём она проявляется в наши дни и с чем связана? Чем более обусловлено отношение на Западе к России: реальной политикой и культурной жизнью России или же тем образом России и её народа, который сформировался в западной культуре задолго до наших дней? И сам этот образ – насколько он связан с опытом контактов с русскими, а насколько – со своеобразием западной цивилизационной идентичности, со структурой мысли «о Другом» в западной культуре? Как, в свою очередь, западная русофобия повлияла на российские идеологии западничества?

Представляется необходимым сформулировать общие критерии выявления русофобии, которые могли бы применяться не только в области науки, но и в сфере государственного законодательства, ведь противодействие распространению русофобии и в России, и в остальном мире – политическая задача, значимость которой уже трудно отрицать. Кроме того, само изучение того, что есть русофобия, каково отношение к русским у других народов и чем оно обусловлено, может оказать немалое влияние на формирование современной русской идентичности. Где границы русскости? Каковы её важнейшие свойства и проявления? Всё это тесно связано с вопросом: что другие народы воспринимают в русских как чуждое, что их особенно раздражает, а что встречает интерес и понимание?

В литературе, касающейся темы русофобии, как и в случае с антисемитизмом, можно выделить две объяснительных стратегии, два подхода. Первый пытается видеть причины русофобских суждений в свойствах самого русского народа, второй же ориентирован на поиск их оснований в исторических конфликтах с русскими и свойственными той или иной культуре особенностями восприятия. Полагаю, что строгой аргументации в пользу предпочтения одного из этих стратегий нет и быть не может, скорее этот выбор характеризует позицию исследователя. Настоящая работа основана на втором подходе, случаи же первого рассматриваются как примеры русофобских текстов и являются, можно сказать, нашими источниками.

Формирование русофобской идеологии

Несомненно, что восприятие русского народа представителями западных культур с самых ранних времён уже не могло не быть предвзятым. Русь характеризовалась принятием христианства из Константинополя и определённым географическим положением, что уже предполагало перенос на неё некоторых устоявшихся характеристик, в которых она виделась в первую очередь как христианский Восток, византийская ойкумена, при этом её далёкая северная часть – территория, по всем древним описаниям заселённая варварскими малоизвестными племенами.

История формирования западной идентичности и стереотипного восприятия греческого Востока берёт своё начало ещё в античной эпохе. Первую масштабную пропагандистскую кампанию по дискредитации Восточной (греческой) части Римской империи предпринял ещё Октавиан Август в период своей борьбы с Марком Антонием. Август основывал её на утверждении своего имиджа как твёрдого приверженца республиканских традиций. Скорее всего именно тогда впервые были сформулированы основные идеологемы противопоставления «Запада» и «Востока» как противоположных и даже враждебных традиций, и донесена до широких слоёв гражданского населения западной части Империи модель позитивной «западной» идентичности.

Важно заметить, что это самосознание изначально было задано в форме противопоставления всему «восточному» как принципиально иному, как противоположному. Примечательно, что по сей день она сохраняется примерно на тех же основаниях: антитеза свободы и рабства, гражданских прав политического участия и слепого подчинения властителям, рациональности и религиозной мистики, умеренности и разврата и т.д., в конечном счёте – мужского и женского начал (и здесь Восток олицетворялся властвующей над якобы безвольным Антонием египетской царицей Клеопатрой, которой, собственно, и была объявлена война). Многим позже, уже в эпоху Возрождения, итальянские интеллектуалы были склонны воспринимать культуру греко-римской античности скорее как целостную традицию, однако противопоставление Запада греческому Востоку обрело более яркие очертания в связи с церковным расколом и турецкими завоеваниями.

История европейского христианства утвердила имидж греческого мира как неправильного, неверного, схизматического, а потому погрязшего в пороках и заслужившего свои беды. Православие легко сочеталось в единый образ с исламом, в котором поначалу тоже пытались видеть христианскую секту. Церковный раскол между европейскими Востоком и Западом имел долгую историю, в которой анафемы 1054 г. можно рассматривать как завершающую стадию, лишь оформившую многовековой процесс. Более значимым для него был восьмой и девятый века, время от создания Империи Карла Великого до Константинопольского патриарха Фотия. И именно каролингская эпоха вновь возродила и сделала актуальным западное самосознание, старые концепты «Orientalis» и «Occidentalis».

Культурная значимость такого разделения мира очень заметны по ранним польским описаниям Руси. Как писал краковский епископ Матвей в письме к Бернарду из Клерво (середина XII в.), «Ruthenia quae quasi est alter orbis», то есть «Русь – это как бы другой мир». При этом надо понимать, что для того времени мы имеем дело с пока что слабо христианизированными обществами, имеющими ещё общую славянскую культуру. Однако для человека латинской книжности различия между Русью и Польшей казались пропастью.

С эпохой Возрождения становилось всё более значимым и старое противопоставление «римлян» и «варваров» – народы византийской культуры как принципиально неримские теперь оказывались «варварскими». Весь этот комплекс идей и характеристик применялся к русским землям, и для этого не требовалось личного знакомства, опыта контактов и описаний путешественников. Эти понятия исходят из специфичных для Запада форм идентичности и моделей восприятия иных народов. И, разумеется, от русских никак не зависело то, что им, как «варварскому» народу «Востока», приписывали все те качества и характеристики, которые в европейской культуре воспринимались негативно. Неправильный мир должен быть плох по определению.

Как принято утверждать в научной литературе, европейское «открытие» России произошло в конце XV – XVI вв. Это не столько отражает сам процесс (всё же определённые знания о русских землях, при всём недостатке связей, были и всё предыдущее полтысячелетие), сколько характеризует то, как Запад сам воспринимал активизацию связей с Восточной Русью. Эпоха великих географических открытий породила колониальный тип понимания контактов с незападными народами. Собственное варварское прошлое большинства европейских народов обусловило раннее появление стадиально-исторического мышления: другие по культуре народы стали восприниматься как попросту недоразвитые, задержавшиеся на том этапе истории, который западными народами уже пройден. Соответственно, им нужна была христианская миссия и просвещение, ускоренное ученичество. И предполагалось, что это составляет глубинное желание любого такого народа. Если же он упорствовал в своём невежестве, то переходил в разряд врагов католического мира.

Примерно это же произошло с восприятием России: весь XVI в. Запад большими усилиями стремился склонить московские светские и церковные власти к принятию унии. Катастрофический неуспех этих начинаний обусловил и утверждение образа России как экзистенциально чуждой и враждебной Западу страны. Страны, в отношении которой возможна только одна стратегия отношений – подчинить, чтобы обезопасить христианский мир. Впрочем, различие между этими двумя взглядами сохранилось и в будущем – взглядом, условно говоря, «оптимистичным», рассчитывающим на интеграцию России в западное сообщество путём отказа от своих ошибочных и вредных традиций и заблуждений, и «пессимистичным», согласно которому Россия может быть только врагом, так как органически не способна к перенятию западной культуры.

В контексте основной политической проблемы Европы – турецкой угрозы, первый подход означал ориентацию на союз с Россией против Турции. «Наиболее полное выражение эта тенденция нашла у Томазо Кампанеллы и Жана Бодена, которые практически перестали различать духовное и политическое наполнение христианства. Так, Россия, по их мнению, на правах союзника в борьбе против турок должна быть включена в христианский мир невзирая на её конфессиональные особенности». Второй же подход скорее объединял Россию и Турцию в ранге «врагов христианства». Именно такой взгляд на Россию стал преобладающим по мере развития реформационных движений на Западе. Реформация подрывала концепцию единой христианской Европы и выдвигала на первый план проблему конфессиональных различий.

В середине XVI в. в Вене вышла книга, ставшая, можно сказать, классикой радикально негативного описания России – «Записки о Московии» Сигизмунда Герберштейна (Rerum Moscoviticarum Commentarii, 1549). Это сочинение задало идеальные «тип и форму повествования о России» на Западе. Во второй половине XVI в. оно переиздавалось 22 раза, то есть в среднем раз в два года. Основные идеи этих «Записок» легли в основу западного восприятия России, можно сказать, создали её образ в западной культуре.

Герберштейн был послом габсбургского двора, перед которым ставилась цель склонить Москву к участию в совместных антитурецких кампаниях, для чего требовалось также примирить её с Литвой. Однако оба посольства (1517 и 1526 гг.) не достигли успеха. В своих «Записках» Герберштейн попытался обосновать фактический провал своих миссий свойствами самого «московского» народа и невозможностью союзных отношений с ним. Он оспорил мнение о том, что Московия является частью Европы, предложив относить её к Азии: «Если провести прямую линию от устья Танаиса к его истокам, то окажется, что Москва расположена в Азии, а не в Европе».

Статус «азиатов» объединял «московитов» с турками в едином образе врагов Европы. Такой подход не оставлял аргументов для сторонников «оптимистического» взгляда на Россию. Если «оптимисты» видели в ней аналог американских индейцев – то есть открытое колонизационное пространство, заселённое наивными варварами, которые только и ждут европейского просвещения, то теперь Россия представала природным врагом христианского мира. Теперь она виделась преемницей татар, наследницей Тартарии, которую недавно сама же победила.

А статус врага подразумевал и наделение его всеми теми характеристиками, которые в самой западной культуре того времени осознавались в радикально негативном ключе. Московиты, по Герберштейну, склонны к убийствам, насилиям, грабежам и прочим преступным действиям. При этом русские очень любят пьянство и «венерины утехи». Кроме того, они живут в условиях жестокого рабства, и добровольно принимают это состояние: «Все они называют себя холопами, то есть рабами государя… Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свободе».

«Потенциально европейскую страну, так и не ставшую, несмотря на все попытки, частью европейского мира, теперь относили к “антимиру”. На примере истории Московии показывалось, что не надо делать европейцам, что такое неевропейское поведение. Сущность своего, христианского мира европейские авторы раскрывали через описание неевропейских, отрицательных качеств у своих соседей и антагонистов – прежде всего турок, а со второй половины XVI века и московитов». И всё же одной этой книги было мало, чтобы утвердить образ страны, с которой Европа соседствовала и на участие которой в антитурецких коалициях продолжали рассчитывать.

Для утверждения такого яркого негативного образа европейской культуре требовалось масштабное событие, а именно прямое и продолжительное военное столкновение. Таковой стала Ливонская война – фактически, первое столь масштабное противоборство России и Запада (1558-1583). Война с Ливонией и Великим княжеством Литовским переросла в войну с Польшей, Швецией и Данией, однако именно польская шляхта сыграла главную роль в её информационном обеспечении и идеологическом обосновании на Западе.

Польша, как территориально самая близкая к России католическая страна, исторически была основным источником информации о русских для Западной Европы. Кроме того, с XIV в. Польша стала проводить активную наступательную политику на русских землях. В середине – второй половине XIV в. польский король Казимир III Великий смог завоевать Червонную Русь (с центром во Львове), положив начало польской политике покорения Руси. Кревская уния 1386 г. с Литвой, которая тогда владела почти всей Западной Русью, но признала её раздел с Краковом, склонила литовскую верхушку к принятию католицизма и политически связала два государства узами личной унии. Польские историки XV-XVI вв. создали целостную концепцию, согласно которой Русь издавна (ещё с походов на Киев в XI в. королей Болеслава I Храброго и Болеслава II) по праву и на веки вечные принадлежит Польше. Виднейший польский историк Ян Длугош (1415-1480) описал в своих «Анналах» «покорение и завоевание Руси», «присоединение» её к Польше в XI в., состояние которой отныне является «рабским».

В результате неудачных для Литвы военных действий в ходе Ливонской войны Польша осуществляет новое наступление на русские земли. В один год (1569) она аннексирует все южнорусские земли Великого княжества, а также его западные территории (Подляшье), после чего заставляет поставленное на колени княжество заключить Люблинскую унию, по которой Польша и Литва объединялись в единое государство Речь Посполитую. Фактически, вся Западная Русь оказывается под польским управлением, на её территориях разворачивается процесс активной полонизации знати. И уже вскоре – в начале XVII в. – поляки появляются в московском Кремле.

Польское подчинение Руси деятельно направляется Римом. После фактического провала прежней стратегии католического проникновения в Восточную Европу через деятельность прибалтийских орденов и Швеции, особенно после Грюнвальдской битвы 1410 г., главной военной и политической силой католической экспансии становится именно Польша. К середине XVI в. она уже располагала полноценной идеологией покорения Руси и уничтожения «схизмы», то есть восточного христианства. Долго подготавливавшаяся Брестская церковная уния 1597 г. ликвидировала легальное православие на Западной Руси. А покорение Москвы сразу же шло под лозунгом утверждения униатства. Прежние планы по склонению царя к совместным действиям против Турции постепенно стали неактуальны. Зато идея завоевания Московского государства и истребления тамошних порядков ещё во второй половине XVI в. приобрела общеевропейский характер (например, в 1578 г. вышло сочинение «План превращения Московии в имперскую провинцию» Генриха Штадена).

Именно годы Ливонской войны стали временем активного «открытия» Западом Московской Руси и утверждения основных форм её западного образа. Развитие печатного дела позволяло издавать большими тиражами многочисленные сочинения о Московии, её быте и нравах, которые распространялись по всему Западу. Это была сильнейшая пропагандистская кампания, направлявшаяся Польшей и Католической церковью, которой Россия ничего не могла тогда противопоставить. Впрочем, подготовка к ней началась ещё в начале века, когда молодое Великое княжество Московское впервые заявило о себе как о заметной военной и политической силе, претендующей на собирание русских земель.

По поручению короля Сигизмунда Ян Лаский, архиепископ гнезненский, в 1514 г. сделал доклад о «рутенах». В его описании на деле русские были никакими не христианами, а варварским, полуязыческим народом, проявляющим крайнюю враждебность к католикам (например, Лаский утверждал, что московит «заслуживает признательности и достигает отпущения грехов, если кто убьёт католика римского вероисповедания». «Именно поляки в противовес итальянскому и немецкому восхищению чистотой нравов московитов писали, что русские – грязные, дикие, нецивилизованные варвары, склонные к насилию и поэтому опасные для высокоразвитых народов».

Массовое появление брошюр «разоблачительного», то есть диффамационного характера о русском народе и его обычаях, Московском государстве и его правителях, превратило «Московию» в сознании западных обществ в анти-Европу, страшную и очень опасную страну, соединяющую в себе все известные пороки человеческого рода. Важнейшее место занял чёрный миф об Иване Грозном. Этот «кровожадный тиран», жестокость которого якобы превосходила все мыслимые пределы, стал на Западе символом России и своего рода образцом правителя России. Он сочетал в себе символизацию дурной жестокой власти и покорного рабства подданных. Когда в 1633 г. в книге Эдо Нойхуза писалось о русских, что «это племя рождено в рабстве, привыкло к ярму и не переносит свободы», – такая формулировка была уже банальной и почти никем не подвергалась сомнению. Образ России и русского народа к тому времени был уже создан и закреплён в западном культурном сознании.

В XVI в. все русские земли получили в польской культуре наименование «Востока» («Wschód»). «Восток» для поляков понятие, по сей день применимое только к России и нынешнему постсоветскому пространству. Для обозначения исламских или дальневосточных стран требуется добавление вроде «Ближнего Востока» или «Дальнего Востока». Само понятие «Восток» – важнейшее вообще для всей западноевропейской культуры и актуализация его в Польше в XVI в. была вполне закономерным проявлением тех же процессов на всём Западе. Поздний Ренессанс структурировал европейский «ориенталистский дискурс», т.е. «стиль мышления, основанный на онтологическом и эпистемологическом различении “Востока” и (почти всегда) “Запада”».

Постренессансное понятие «Востока» было во многом схожим с его презентациями в эпоху Октавиана Августа, но стало гораздо более глубоким и сложным. Это уже не просто иное, диктующее необходимость самозащиты. «Восток» (Orient) теперь – это сфера постижения принципиально низшего, окультуривания неправильного Другого, что уже тогда становилось основой формирования европейской колониальной идеологии.

Этот общеевропейский концепт характеризовался общим стабильным списком эпитетов и характеристик (дикость, деспотизм, отсталость, грубость, жестокость, чувственность, пассивная тяга к подчинению и т.д.). Восток – понятие в данном случае не географическое, а культурное, основанное на «неискоренимом различении западного превосходства и восточной неполноценности» [20]. Образ Востока не столько был результатом реального изучения иных культур, сколько оказывался европейским самообразом в негативе: он являл собой сумму всего того, что воспринималось как дурное, и оттенял позитивный самообраз «Запада». Изобретение «Востока» и было изобретением собственно «Запада» как особой цивилизационной идентичности.

При этом Восток – это всегда испорченное отражение Запада. Восприятие православия как попорченного христианства было тождественно восприятию ислама как вторичного варианта арианской ереси. А потому естественная задача, миссия Запада – овладение Востоком, его исправление. Как пишет польская исследовательница Мария Янион, «визуализация Востока (“они”) осуществляется в целях самоидентификации Запада (“мы”). … Противопоставление Запада и Востока разделяет качества следующим образом: Запад есть логичный, нормальный, эмпиричный, культурный, рациональный, реалистичный. Восток же косный, выродившийся, некультурный, отсталый, нелогичный, деспотичный, не участвующий творчески в мировом прогрессе». Носитель всех этих черт для польской культуры – Россия.

К XVII в. поляки резко отделили Россию от Европы, в многочисленных публицистических и исторических сочинениях защищая идею о её азиатскости, т.е. ориентальности. Интересно, что прежде на европейских картах Европы Московское княжество обыкновенно обозначалось как одна из европейских стран, но с конца XVI в. появилась граница Европы по восточным пределам Речи Посполитой – далее шла Азия, совокупная Тартария.

Ориентализация диктовала активную позицию в отношении «Востока» – его надо окультуривать, нести ему порядок и просвещение. В эпоху Контрреформации, начавшейся в Польше как раз по окончании Ливонской войны, все эти «обязательства» западной страны перед восточной дополнялись и разгоревшимся с новой силой католическим мессианизмом. Старая средневековая убеждённость в долге правоверных христиан искоренять язычество, ересь и схизму, дополненная традицией насильственного распространения веры, превратился теперь в государственную идеологию.

Этому помогло также положение Польши между «еретическими» протестантскими шведами и немцами, «схизматической» православной Русью на востоке и «поганской» мусульманской Османской империей с крымскими татарами на юге. Тогда сложилась концепция Речи Посполитой как «Antemurale christianitatis» («Форпоста христианства», по-польски «Przedmurze Chrześcijaństwa») на востоке Европы. И если в отношении Швеции и Турции она выражалась только в военных столкновениях (не всегда инициированных самой Варшавой), то в отношении русского пространства католическая экспансия приобрела формы церковной унии, государственного запрета на православное вероисповедание и попыток посадить униатского патриарха в захваченной Москве.

Король Сигизмунд III писал папскому нунцию в Кракове Фр. Симонетта, что главной его целью в московской кампании является распространение католицизма, хотя бы и ценой собственной крови. А несколько позже римский папа Урбан VIII написал Сигизмунду III: «Да будет проклят тот, кто удержит меч свой от крови! Пусть ересь почувствует, что нет ей пощады», – призывая уничтожать всех врагов унии.

В пропагандистской литературе начала XVII в. в пользу завоевания Москвы выступал также аргумент справедливой кары, которую Бог несёт через поляков схизматикам-московитам: так описывал московскую войну Я.Д. Подгорецкий. Поляки оказывались орудием Божьей кары, а сопротивление московитов виделось оскорблением самого Бога и потому немыслимой дерзостью. Так, в брошюре «Страсти солдат обоих народов в московской столице» писалось, что московиты в Москве «как изменнические волки, на благородную кровь нашу руки тиранские подняли».

Так, к началу XVII в. была разработана польская колониально-аннексионная идеология в отношении Московского государства. Павел Пальчовский в своих сочинениях проводит параллель между московитами и индейцами в Америке: как испанские конкистадоры подчиняют себе эти варварские народы, так и поляки на Востоке подчиняют себе русских. Русские – это и есть индейцы Востока для «польских идальго». Эту аналогию потом ещё не раз повторяли, и она вошла в жизнь. Ей соответствовала и важная шляхетская добродетель – «расширение отчизны».

Цивилизационная миссия польской шляхты по отношению к славянам оборачивалась радикальной программой их порабощения «народом господ» («naród panów»). Особенно ярко такое отношение описывал Станислав Немоевский в свих записках о московской войне за 1606-1608 гг., в которых «московиты» называются «народом, вероятно, самым низким на свете». Россия виделась пространством для освоения и подчинения, а русская культура как недостойная существования.

Используя термин Ж.-Ф. Лиотара, можно сказать, что за XVI в. сложился специфически европейский метанарратив о России. Утвердилась единая система понятий, знаков, символов, метафор и определений, через которые стало принято описывать Россию и что-либо русское. Цельная система легитимации знаний, норм мышления, которая имела радикально негативное оценочное содержание. Собственно, задаваемые ею стандарты описания и можно обозначать термином «русофобия», если рассматривать её не просто как комплекс чувств, но как лежащую в его основе и выраженную на уровне языка систему взглядов. Систему, сложившуюся столетия назад, но в почти неизменном виде существующую в западной культуре до сих пор.

Продолжение следует

Олег Неменский